Молчаливый мальчик - Эндрю Тэйлор
– Значит, вы не можете оценить примерную стоимость наследственной массы?
– Пока нет, сэр. Хотя я был бы удивлен, если бы она не составляла приличной суммы, достаточной для безбедной жизни. Я… – Роуселл не закончил начатой фразы, отвлекшись на смех из приемной. – Прошу прощения. Прежде чем мы продолжим, я должен заметить, что мистер Рэмптон поставил еще одно условие. Он хотел, чтобы в случае, если миссис Сэвилл умрет раньше него, вся наследственная масса была преобразована в траст, управляемый в интересах любых существующих детей двумя попечителями до достижения детьми возраста двадцати пяти лет. Одним опекуном он назначил мистера Виля или его преемника, а в качестве второго выбрал вас.
Сэвилл бросил на адвоката острый взгляд:
– Вы уверены?
– Абсолютно уверен, – ответил Роуселл. – Ошибка невозможна, как и сомнения. Но должен вас предупредить, что утверждение завещания займет какое-то время. Впрочем, не думаю, что с этим возникнут проблемы. Условия завещания достаточно просты. Насколько я понимаю, у мистера Рэмптона нет никаких других живых родственников. И нет никаких доказательств, что завещатель собирался изменить свою волю.
Они еще несколько минут обговаривали вопрос. Сэвилл согласился, что мистер Виль или, скорее, мистер Роуселл как его заместитель продолжит заниматься управлением наследственным имуществом. Роуселл попросил Сэвилла представить заверенное свидетельство о браке, записи о крещении детей и свидетельство о смерти их матери.
Это были вопросы, не вызывающие затруднений. Сэвилл слушал и отвечал, словно во сне, практически не обращая особого внимания на то, что каждый из них говорил.
Рэмптон не любил Сэвилла и разрушил его карьеру в Американском департаменте, когда ему было выгодно это сделать. Он отвернулся от Августы после побега с любовником и убил ее, когда она попыталась его шантажировать. Он игнорировал Лиззи, свою внучатую племянницу. Его интерес к Чарльзу, похоже, был исключительно династическим – навязчивой идеей богатого человека. Ведь в крайнем случае он видел в Чарльзе угрозу для себя, препятствие, которое следует устранить.
И все же. Не было ли в этом завещании намека на совсем другую историю?
Наследники по нисходящей линии.
Из соседней комнаты послышался очередной взрыв смеха.
Мистер Роуселл откашлялся, но не для того, чтобы прочистить горло, а скорее, чтобы деликатно привлечь внимание Сэвилла.
– Не сомневаюсь, вам потребуется время, чтобы обдумать все сказанное. Впрочем, тут нет никакой спешки, сэр. В вопросах права черепаха всегда придет к финишу быстрее, чем заяц. – Он рассмеялся собственной шутке и сразу же покраснел.
– Я должен поговорить с детьми, – сказал Сэвилл.
С наследниками по нисходящей линии.
– Конечно, все будет так, как вы сочтете нужным. Мы можем назначить встречу на следующей неделе? А вы, пока суд да дело, найдете необходимые свидетельства или по крайней мере те, что нужно представить. Что было бы хорошим подспорьем.
Роуселл проводил Сэвилла до двери. В приемной степенный клерк широко улыбался, перегнувшись через конторку. Перед ним, вальяжно расположившись на стуле для посетителей, сидел месье Фурнье, одетый с головы до ног во все черное.
Глава 65
Дом находился в переулке к северу от Лонг-Акр; он цеплялся за респектабельность, совсем как мученик – за свою веру. Во временное жилье в задней части дома, представлявшее собой две соединенные друг с другом квартиры, вели четыре ступеньки.
Сэвилл с Фурнье остановились в прихожей. Со стороны грязного двора, окруженного стенами домов, в окно прихожей просачивался тусклый серо-зеленый свет.
– Мы могли позволить себе жилье чуть получше, – извиняющимся тоном произнес Фурнье. – Но дело было не только в деньгах. Район тут тихий, неприметный. Никто не задает вопросов во избежание неудобных ответов.
– Когда? – спросил Сэвилл.
– Когда мы сняли эти апартаменты? В конце сентября, хотя они были свободны до октября. На самом деле тогда, когда вы были в Чарнвуде. Доктор Голис все организовал. Причем не только это, но и путешествие из Франции. Сиделку. И конечно, лечение.
Вся обстановка состояла из стола, трех стульев, настенного шкафа и обшарпанного дорожного сундука. В комнате царил идеальный порядок. Пол чисто подметен. Треснувшее оконное стекло недавно вымыто. На месте догоревших в камине углей осталась лишь кучка золы.
– За все заплатил граф, – продолжил Фурнье. – Хотя, Бог свидетель, он вряд ли может себе это позволить.
– К чему было беспокоиться?
– Он считал это своей обязанностью. Что, конечно, абсурд чистой воды. Можно сказать, донкихотство. Он отнюдь не дурак и отлично знает, что были и другие мужчины, как до него, так и после.
– Благодарю за напоминание.
– Простите меня, ради всего святого. Я сказал не подумав. Не хотите ли присесть?
Сэвилл покачал головой. Он сомневался, что Фурнье сказал это не подумав. Они ждали в напряженном молчании. Дверь в комнату отворилась.
В дверях стоял доктор Голис. Он поклонился Сэвиллу:
– Теперь, если хотите, можете войти, сэр.
И вот, когда наконец настал решающий момент, Сэвиллу захотелось перевести часы назад, чтобы стрелки двигались в обратном направлении, отсчитывая часы, дни и ночи, недели, месяцы, годы, пока он, Сэвилл, не окажется в том времени, когда все еще можно было исправить. Когда они были невинны.
Ибо разве мы не невинны, когда видим сны?
Сквозняк из треснувшего окна коснулся его щеки. На плечи легла тяжесть одиночества. Он ни с кем не мог об этом поговорить – ни с Лиззи, ни с Чарльзом, ни с мисс Хортон, – если, конечно, они когда-нибудь снова встретятся. Ему придется быть крайне осторожным с сестрой, миссис Фергюсон, поскольку она наверняка за обедом спросит его, зачем этот очаровательный месье Фурнье заходил сегодня утром на Найтингейл-лейн. Фурнье хотел видеть Сэвилла, а она услужливо объяснила, что брата можно найти в юридической конторе Линкольнс-инн.
Он приходил преподать мне урок морали, дорогая сестра.
Доктор Голис посторонился, пропуская Сэвилла.
– Вы должны психологически подготовиться, – прошептал Фурнье.
Переступив через порог, Сэвилл вошел в комнату.
Его жена лежала на кровати с раздвинутым пологом. Окно было открыто. Холодный воздух принес вонь угольного дыма, не способную скрыть витавшие в комнате