Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин
Слова Тимохи на сердце купеческое легли раскаленными углями. Конечно, понятно было, что все приказчику причудилось, что не могла прекрасная Ангелина Максимовна такие вольности к себе допускать. Она ж дворянка, у нее по мужу третий год траур, да и англичанишку этого она месяц лишь знает. Она же до самого Фрола Федосеевича, мужчины видного, купца первой гильдии, и то не снизошла, а тут прощелыга какой-то!
Долго еще Чертопузов не мог успокоиться. Весь оставшийся вечер, пока прибыли считал, дрожали у него руки на костяшках счетов. Цифры плясали, а царские портреты на монетах то и дело оборачивались в насмешливый профиль англичанина.
Ничего не помогало успокоиться. Даже целый чайник крепкого, до рубинового цвета, ромашкового чаю, испитый в надежде на его целебную силу, лишь распалил и без того взволнованную кровь.
Перед сном, дабы прогнать дурные мысли, купец читал Святое Писание, вслух читал, громко, пальцем водя по строкам Нагорной проповеди. Но и слова Христовы не доходили до смятенного сердца, и в голове лишь одно крутилось: «…по ладони оголенной пальцами своими провел…»
Наконец помолился купец, положил перед красным углом тридцать поклонов земных, подошел к кровати, откинул с нее пеструю ялтинскую кошму да и повалился на голландские накрахмаленные простыни. Долго-долго он ворочался, точно не на набитые лебединым пухом перины лег, а на жаровню каленую.
Глава 4
Приснился ему сон диковинный и тягостный.
Точно идет он по парку усадьбы Белогорских-Белозерских, но парк этот преобразился до неузнаваемости. Дорожки будто бы толченым перламутром усыпаны, а вдоль них растут алые цветы, размером с блюдо, да такие диковинные, Фрол Федосеевич лишь на сервизах своих китайских такие видел. Деревья тоже другие, вместо кипарисов теперь пальмы раскидистые стоят, и на каждой спеют гроздьями ананасы.
Фрол Федосеевич сообразил, что не в усадьбе он находится, а в саду райском. И только он это понял, как видит – навстречу ему идет прекрасная Ангелина Максимовна. Купца пробрали стыд и восторг, потому что одежды на ней почти и нет: только тоненькая сорочка да две нижние юбки, корсет да перчаточки по локоть, а более и ничего.
Зарделся купец, а все равно взгляда оторвать от Ангелины Максимовны не может. А та идет себе, его не замечает, улыбается чему-то своему. И вдруг прямо перед ней дерево возникает, белое-белое, словно выточенное из слоновой кости, а на суку его, свесив ноги в начищенных штиблетах, сидит господин Уайт. В руке у него ножичек маленький, с перламутровой рукояткой, и он этим ножичком яблочко румяное чистит, а кожурки вниз бросает, прям к ногам прекрасным Ангелины Максимовны.
Сидит на суку Уайт, а сам на девушку поглядывает, усмехается. Наконец он откладывает ножичек и протягивает прекрасной Ангелине Максимовне яблоко очищенное, соком истекающее. А та, простая душа, перчаточки скидывает и тянется к нему руками своими обнаженными, берет яблочко тонкими пальцами, подносит к бледному лицу, раскрывает губы алые…
И вкушает его.
От собственного крика проснулся Фрол Федосеевич. Откинул одеяло, насквозь мокрое от пота, сел, пытаясь в себя прийти. Куда там!
Целый день купец был сам не свой. За завтраком любимое блюдце разбил и чаем горячим облился, потом о кошку Сардинку споткнулся, затем неправильно жалованье слугам выдал, а в конторе и вовсе вместо Одессы в Новороссийск зерно чуть не отправил, хорошо, Тимоха ошибку заметил, успели исправить. В обед же к еде Фрол Федосеевич вообще не притронулся, даже к сочному барашку с баклажанами – любимому своему кушанью.
Все об одном купец думал: о перламутровых дорожках, о наглом англичанине на дереве да о том, как яблочко он тянул прекрасной Ангелине Максимовне.
Разумеется, купец понимал, что змей-искуситель в этой истории был только один – болтливый Тимоха, подливший отраву в его уши. Понимал, что беспокоиться не о чем, что Ангелина Максимовна не такая. Она – девушка приличная, она никогда романа не заведет с человеком, которого, смешно сказать, всего лишь месяц знает. Разумом-то купец это понимал, а вот сердце-то говорило совсем другое.
Конечно, следить за прекрасной Ангелиной Максимовной у купца и мысли не было. Противоречило это и его купеческой чести, и искреннему, почтительному обожанию. Твердо он решил не идти на поводу у Тимохи, а потому взял побольше бумаг и вечером ушел в кабинет работать.
Однако же, странное дело, только кукушечка в часах прокуковала шесть раз, купец вдруг поднялся с кресла. Сами собой, против его воли, понесли его ноги из усадьбы. Он спустился по лестнице, вышел во двор, но на этом моменте пришел в себя и устыдился. Обратился к себе с укором, собрался с мыслями, вернулся в кабинет документы сверять.
Вернуться-то вернулся, но вот беда – только кукушечка в часах прокуковала семь раз, купец опять поднялся с кресла. Сами собой, против его воли, ноги снова понесли из усадьбы. Он миновал двор, вышел на главную аллею, но как дошел до каменных ворот, снова в себя пришел и устыдился. Обратился к себе с укором, собрался с мыслями, вернулся в кабинет документы сверять.
Наверное, и в восемь часов все бы повторилось, но вот беда, как начала куковать кукушечка, так последний листок бумаг на стол и упал.
Снова ноги понесли купца. Он миновал аллею, прошел через каменные ворота и вышел на пыльный тракт. Постоял чуть, а затем махнул в сердцах рукой и пошел прямо к усадьбе прекрасной Ангелины Максимовны.
– Я ж так, просто погулять вышел, – сказал сам себе Фрол Федосеевич. – Воздухом подышать. Вот и поброжу чуток. Что же, запрещено разве гулять? Никому ничего плохого не будет…
Сказал себе это купец и пошел навстречу кроваво-алому, отгорающему закату.
Он неспешно миновал деревянную усадьбу своего соседа, чиновника Николая Ивановича Клубня. Из нее доносились звуки рояля – хозяин принимал гостей.
Потянулись поля, в сгущающихся сумерках показалась стоящая у дороги деревня, принадлежавшая князю Пинину. Избы здесь были покосившиеся, нищие, окна темны. Несмотря на поздний час, у одного из домов сидел тощий мужик. Он чинил деревянную веялку. Заслышав купца, крепостной даже не оглянулся на звук шагов,