Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

Второй кандидат после предложения сдвинуть пепельницу на вершок начал с того, что поднял руки с чуть скрюченными пальцами, точно готовился кого-то напугать, и замер, посидел так некоторое время, затем спросил, не глядя на Трауэршвана:

– А вершок – это сколько?

– Ты не знаешь? – в свою очередь спросил его шеф жандармов, удивляясь тому, как такой человек попал в их ведомство.

– Знать-то я знаю… – начал жандарм и осекся, потом, просительно глядя на Трауэршвана, продолжил: – Только вот как отмерить этот самый вершок? Мне бы мерку какую, щепочку там или кусочек бечевки нужного размера, я бы приложил к столу и по нему сдвинул… А так… – он пожал плечами.

Этот соискатель тоже не годился.

Третий нисколько не удивился приказу, что уже само по себе вселяло надежду.

– Сдвинуть на вершок? Это мы сейчас, это мы легко… – начал он уверять начальника, затем сдвинул бронзовую черепаху чуть ли не на целую пядь. – Вот, пожалуйста, сдвинул на вершок! – указал он обеими руками на пепельницу.

– На вершок ли? – засомневался Трауэршван.

– Вершок, – принялся убеждать его кандидат. – У меня глаз наметанный.

– А вот мы сейчас проверим. – Александр Генрихович вынул из ящика деревянную линейку и приложил к столу. – Погляди, тут не вершок, тут вся пядь!

– Верно, пядь, – мотнул головой третий кандидат.

– Ну я же просил тебя сдвинуть на вершок, – с тщательно скрываемой злобой проговорил шеф жандармов.

– Нет, – замахал руками кандидат. – Вы сказали сдвинуть на пядь, вот я и сдвинул. А про вершок даже и разговора не было, вы, прошу прощения, запамятовали, наверное. Хотели сказать вершок, а сказали пядь.

Понятное дело, что Трауэршван вычеркнул из своего списка и этого.

Четвертый кандидат молча приложил к столу согнутый указательный палец и сдвинул пепельницу на две первые фаланги, затем встал со стула, вытянулся в струну и громко сказал:

– Разрешите удалиться, ваше высокоблагородие?

Это и был капитан Зинковский.

Трауэршван назначил его своим помощником и, надо заметить, не ошибся. Штаб-офицер соответствовал служебным чаяниям Александра Генриховича: немногословен, исполнителен, приказы не обсуждает и действует всегда по предварительно разработанному плану.

Вернувшись после собрания в кабинет, шеф предложил Зинковскому присесть и, устроившись сам за столом, спросил своего подчиненного:

– Ну что, Иван Егорович, есть у тебя какие-нибудь соображения относительно убийства полицмейстера?

И в тот момент в кабинете жандармского начальника произошли две невероятности, которые совсем будут непонятны стороннему человеку. Во-первых, Трауэршван за все время совместной службы впервые обратился к помощнику по имени-отчеству. Раньше такого не было. И во-вторых, Александр Генрихович первый раз поинтересовался, а нет ли у его помощника каких-либо соображений. Надо заметить, что эти невероятности никак не отразились на лице штаб-офицера, оно было бесстрастным, и, казалось, он даже не заметил этих изменений в поведении начальника.

Чтобы поставить точку в объяснениях отношений Трауэршвана и Зинковского, скажем, что шеф жандармов не ожидал никаких соображений от своего подчиненного, а сам Зинковский даже не думал ничего высказывать. Полковник просто пытался немного расположить к себе штаб-офицера, потому что у него на Зинковского были большие планы.

Расследованием, конечно же, займется сам полковник, а вот вся ответственность ляжет на Зинковского. Если будет победа, то все лавры достанутся шефу жандармов, как же иначе, а если жандармское управление постигнет неудача, ее полностью можно будет свалить на штаб-офицера. Мол, сделал все не так, как планировалось, пошел в расследовании каким-то своим путем, пренебрег словами старших. За время существования начальников ими было напридумано тьма сколько объяснений, почему что-то не получилось.

– Что я хочу сказать об этом преступлении, – не дождавшись ответа своего помощника, начал шеф: – Они там думают – и сам губернатор, и следователь, и этот… из сыскной полиции, что это уголовка… Им так выгодно. Губернатору не нужны в его вотчине революционеры. Если они даже появятся, он постарается это дело замять. Следователя, если это убийство политическое, от дела отстранят. Ну а фон Шпинне… – Александр Генрихович произнес эту фамилию с нескрываемым пренебрежением. – О нем даже не будем. Я же уверен, что здесь налицо убийство политическое. Думаю, ты тоже разделяешь мою уверенность, ведь так? – Полковник замолчал, глядя в лицо Зинковского и дожидаясь от того какого-то подтверждения. Штаб-офицер кивнул. Трауэршвану этого было достаточно, и он продолжил:

– И мы с тобой во всем губернском городе… – шеф жандармов поднял указательный палец и прочертил им в воздухе круг, – единственные люди, которые понимают, что убийство политическое…

Трауэршван даже не поинтересовался у своего помощника, считает ли он это убийство политическим, для шефа жандармов все было и так понятно. Считает. А как иначе?

Дальше Александр Генрихович принялся дотошно объяснять помощнику, какие выгоды именно им – он так и сказал – «нам» – принесет расследование политического дела.

– Ты пойми, если мы с тобой отыщем, разоблачим и обезвредим одиночку террориста, большое будет дело, нам почет, уважение… но этого, – он, показывая недовольство, сморщился, – этого недостаточно. Чтобы вместо почета получить настоящую славу, чтобы наши с тобой имена прогремели на всю империю, от варшавских костелов до сахалинской каторги, нам нужно совсем, совсем другое.

– Другое? – Зинковский произнес свое первое слово. Полковник поймал себя на мысли, что иногда молчуны ему нравились, а иногда они раздражали, и сейчас был второй случай.

– Да, – произнес он, кривя губы. – Нам нужен не террорист-одиночка, а целая террористическая организация, какой-нибудь «Черный передел» или… – Он задумался и, приложив пальцы ко лбу, принялся медленно потирать его. – Или, скажем, «Черная карусель»…

– А почему – карусель? – спросил Зинковский.

– Тут все ясно, полицмейстера убили на карусели.

– А почему – черная? – не унимался штаб-офицер, и уже вопросы начинали раздражать шефа жандармов.

– Потому, – ответил Трауэршван, – что звучит устрашающе. А если мы к этому присовокупим и фамилию этих близнецов, то получится совсем ужасно. Ты только вдумайся: «Черная карусель братьев Человековых».

– Да! – согласился Зинковский. – Звучит как-то, как-то, – он замолчал, подыскивая нужное слово, – по-людоедски…

– Именно! – обрадованно поддержал своего помощника Трауэршван. – Я вот долго думал, что мне не нравится в фамилии этих близнецов. Вроде фамилия как фамилия, есть и пострашнее, а ты сказал «людоедская», и я сразу все понял. Эти Человековы ездят по всей империи под видом предпринимателей, строят карусели, а на самом деле они ведут подрывную работу против властей, как местных, так и… – полковник указал пальцем в потолок, но, чтобы быть полностью