Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Донна молчала, не шевелясь в своем темном углу. Лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь узкое волоковое оконце, серебрил край ее черного капюшона.

— А чего не знаешь, князь? — ее новый, низкий, огрубевший от дыма и боли голос прозвучал невесомо, как шелест сухой травы.

Ратибор медленно повернул к ней голову. Луна выхватила его жесткое, иссеченное ранними морщинами и шрамами лицо — лицо человека, который никогда ни перед кем не гнулся. Но сейчас его губы судорожно дернулись.

— Как закрыть глаза и не видеть ее лицо — не знаю, — выплюнул он, и в этом коротком хриплом признании было столько дикой, многолетней мужской муки, что даже луна погасила свой свет под наплывшими облаками.

Князь вскочил и, заметавшись по покоям, наконец застыл у окна, жадно глотая душный летний воздух.

Донна под черным полотном задохнулась. Внутри все похолодело, обрываясь в старую бездну. Сердце забилось о ребра пойманной птицей, а к горлу подкатил липкий, удушливый страх, что она сейчас услышит имя молодой княгини — его покойной жены, умершей в родах семь лет назад с младенцем.

Донна многое узнала за эти месяцы в детинце. И то, как старый воевода и мать Ратибора настояли на том политическом браке, чтобы укрепить городище. И то, что та, другая, оказалась не только родовитой, но была ослепительно красива, добра, и все городище любило ее, называя «нашей княгинюшкой». И то, как плакало городище после ее смерти.

Неужели Лютый до сих пор бредит ею? Неужели все эти ночные визиты — тоска по утерянному княжескому счастью и той безупречной, чистой красоте, которую Донна со своим обгоревшим лицом никогда не сможет ему вернуть?

— Чье лицо, Ратибор? — тихо, едва дыша, спросила она, ступив через разделявший их порог в княжеские покои.

Князь молчал, лишь яростно сжимая глиняный кубок с водой, пока тяжелая глина не треснула и не разлетелась на куски у его ног. Она встала в метре от него, так, чтобы видеть через его широкую спину луну, снова показавшуюся из-за ночных туч, и заново переспросила, хотя до ужаса боялась услышать ответ каждой клеткой своего израненного тела:

— Чье лицо, князь?

— Дары, — обрубил Лютый, и это имя, не произносимое в детинце десять лет, прозвучало как удар меча о щит.

У Донны под черным льном подкосились колени.

Не княгиня.

Она.

Он помнил ее.

Ратибор подался вперед, упираясь тяжелыми кулаками в широкий бревенчатый подоконник. Его плечи ходили ходуном от сдерживаемого хрипа.

— Дары моей… — голос сорвался на низкий, глухой рокот, полный такой нежности, какой от Лютого не слышал ни один человек на земле. — Тонкой и хрупкой, как тростник у вод дрягвы. Сильной и меткой, как степная лучница. Мягкой и нежной, как летний ветер Той, которая одна во всех этих землях знала, как цветет белый лотос в тумане.

Он прерывисто вздохнул, и в лунном свете было видно, как желваки ходят на его скулах.

— Женить меня отцовская воля заставила, ты ведаешь, — глухо, словно оправдываясь перед темнотой за окном, продолжал Ратибор. — Княгиня моя… покойница… красивая была, спору нет. Тихая, как голубка, весь детинец в ноги ей кланялся. Я чтил ее, зла не делал. Сына она мне родила, да прожил он всего неделю. Только когда я ее обнимал, глаза закрывал — и все равно лотос этот проклятый перед взором стоял. И Дара. И мой дикий волчонок, которого она мне подарила. Светозар.

Робичич, — шептались в первый год в детинце. Но я умею укоротить языки. Даже сам Светозар теперь мыслит, что мать его была княгиней.

Десять лет прошло, Донна! Десять лет терема строю, кровь на полях боевых лью, суды вершу, княжеской славой оброс… А внутри как горело тогда, так и горит. Каждую ночь эта дубрава чертова полыхает.

Научи, ведьма. Тебя же Тенью зовут. Мара говорила, что ты все знаешь. Тихомир вон боялся тебя — на радостях сундук золота с тобой отдал. Научи, какое зелье выпить, чтобы из головы этот туман и это лицо выжечь? Чтобы я просто… просто спать мог?

— Если бы я сама знала, как потушить этот пожар внутри, князь… — ее огрубевший, низкий голос вдруг дрогнул, потеряв свою привычную гортанную хрипоту. В нем проступила чистая, звенящая человеческая мука. — Если бы я сама знала, как не думать как вырвать из груди память о том, кто заставляет меня каждую ночь умирать заново.

Ратибор у окна замер. Его широкие плечи медленно окаменели. Он не повернулся, но Донна видела, как напряглась его шея.

— Травы, что в подклетях сушатся, собираю, — тихо, словно в бреду, продолжала она, сделав еще полшага к его спине. — Пальцы в кровь о коренья ломаю, сундуки золота и серебра принимаю, в чужие грязные тайны ныряю — и все лишь ради того, чтобы руки занять. Чтобы голову забить чужими бедами. Чтобы хоть на один час, хоть на минуту перестало внутри гореть. Перестать слышать шаг его, голос его, помнить, как горячо бывало рядом… Каждую ночь по капле пью этот яд, Ратибор. Бессловесной Тенью по твоему детинцу хожу, черным льном от людей закрываюсь, уродством своим как щитом прикрываюсь — только бы не выдать, как сильно внутри полыхает. Нет такого зелья, князь. И травы из болота не помогут. Любовь, которая из огня родилась, ни одним дождем не залить. Она до самой кончины пребудет, и потом прахом разлетится над землями и реками.

В покоях воцарилась глухая, страшная тишина. Было слышно только, как на улице ветер бьет тяжелую ветку дуба о бревенчатую стену терема.

Ратибор медленно, словно боясь вспугнуть призрака, повернулся к ней лицом. В полумраке его глаза, расширенные, дикие, уставились на черную фигуру. Лоск грозного князя слетел с него окончательно. На его лице читалось абсолютное, ошеломляющее изумление.

— Ты?… — выдохнул он, и этот короткий звук покатился по углам опочивальни.

Лютый подался вперед, вглядываясь в пустоту под ее капюшоном, словно впервые разглядел за черными одеждами очертания живого человека. Он-то думал, что держит в своей воле безликую болотную ведьму, лесное чудовище, у которого вместо души — холод и древние заговоры. Он шел к ней как к идолу, чтобы просить лекарство от своего безумия, уверенный, что Тень глуха к земным страстям.

— Ты живая? — его голос упал до шепота, в котором смешались суеверный страх и внезапное, обжигающее любопытство. — Не идол, не ведьма живая женщина? Ты чувствуешь? Кого же ты так помнишь, Донна? Чье лицо тебе спать не дает в моем детинце? Кто этот покойник, разграбивший твою душу? Скажи мне его имя! Назови,