Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

— Хлупо, эй, Хлупо!.. Да очнись ты!

Сильный толчок в плечо чуть не сбил с ног.

— Давай, не спи! Не много осталось…

До чего?

Сознание с натугой прояснилось. Первые ощущения: Я шагаю. В какой-то толпе. Кругом — темень. Я хочу есть…

Не, неправильно — жрать хочу! Живот словно прилип к позвоночнику!

А ещё — голова раскалывается, и даже подташнивает.

А ещё холодно. Нет, не так. Почему-то хочется сказать: «зябко» и «стыло».

Вокруг меня: по бокам, спереди, и даже сзади — судя по шаркающему звуку шагов, сопению, кашлям и негромкому бормотанию — куча народа. Все, кого я вижу — в какой-то непонятной дранине.

Куда мы идём?

Видно очень плохо — над нами в прорехах туч звёзды. Да несколько факелов… Наверно, факелов — вон какой дрожащий, скорее даже — трепещущий свет они дают. Один где-то впереди нашей толпы, второй слева, выхватывает заросшую опушку и кроны деревьев… Идём вдоль леса?

Справа весёлый возглас:

— Во! Открыл-таки зёнки!

Я повернул голову — рядом шагает улыбающийся лохматый парень в грязно-коричневой, драной хламиде из-под которой выглядывает грубая грязно-серая, драная рубаха. Рубаху что, не стирали с рождения её владельца?

— Видишь? А ты не верил. Выбрались! Жить будем!

Жить? Нам что-то угрожало? А ты… кто?

Последний вопрос я, похоже, задал вслух.

— О-о-о, дружище, — у парня во взгляде мелькнула тревога, — похоже, тебе-то всё-таки крепко прилетело… Ни чё, до места дойдём, попрошу бабку Куну глянуть твою-то башку. А я-то, — он опять широко улыбнулся — Гынек, сын Милоша-бондаря… Неужто не помнишь? Мы-то с тобой с детства дружим!

— Не-а, — мотнул я головой, и чуть не потерял равновесие — мир тут же крутанулся вокруг. — А куда мы… идём?

— В Радеборг, — простодушно отозвался Гынек, — там у их-то милости пана Радомира вроде как родня… Ну и нас-то приютят, не оставят подыхать как зверей.

— Подыхать… — проговорил я по слогам такое кажущееся незнакомым слово.

Слева послышался цокот копыт. Я, непроизвольно оглянулся. Мимо нашей толпы прорысил всадник. В шлеме. В кольчуге. На ногах, обнимавших бока жеребца мягкие высокие сапоги. На поясе — то ли сабля, то ли меч.

Бредущие люди оглядывались, поспешно уступали дорогу, а всадник ехал, не обращая на это внимания. Словно так и надо. Словно тот, кто не уберётся с дороги — сам виноват.

А почему это он — верхом, а я — пешком?..

Да ещё… О, чёрт! Босиком! Только сейчас сообразил, что шлёпаю по дорожной грязи босыми ступнями…

Что, чёрт побери, происходит?

И кто, вашу мать, я такой⁈

— Боренька, вставай! Уже день-деньской, а ты подушку давишь…

К голосу матери добавился звук отдёргиваемой шторы. Шторы у меня в комнате хорошие — блекаут. Теперь же, даже сквозь прикрытые веки по глазам ударил солнечный свет.

Вставать жуть как не хотелось, и я, в попытке отвоевать ещё немного сна, накрылся с головой, повернулся на другой бок.

— Мам, ещё минуточку! Мне сегодня ко второй…

— Всё равно вставай! Хоть позавтракаешь нормально.

— Мам, да я с ребятами поем. Перед парами.

— Где ты там поешь? Опять в кафешке вашей дурацкой? Вот наживёшь себе язву…

— Ой, мам, ну ладно… Вон, пишут, что поголодать даже полезно…

— Полезно ему… Вставай, или опять в университет опоздаешь! Смотри, отец уже всерьёз говорит, что ты бездельником растёшь! Вот не получишь диплом и пойдёшь сортиры чистить!

— Ага, вилкой!

— Что⁈

— Мам, да получу я диплом, получу. Что ты так переживаешь? Дай поспать… А руками пусть те работают, у кого мозгов нет.

— Вставай, сынок…

* * *

— Вставай, хорош валяться!

На этот раз просьбу подкрепили знатным пинком по рёбрам!

— Мам⁈

— Какой я тебе «мам»? Забудь… Давай, просыпайся, или всю-то хорошую работу разберут!

— Работу⁈

— Хлупо, ну ты чё, изголяешься? Сам вчера сказал, что сегодня ты-то с нами.

И тут же — другой голос:

— Да, друже, если не поспешаем, сызнова без работы останемся. Опять не жрамши спать…

— Что⁈

И тут я открыл глаза…

Вот чёрт! В сознание, как в открытый шлюз хлынула реальность, вымывая и маму, и мою роскошную кровать в собственной комнате. И универ. И девчонок. И кафешки с кабаками…

Их место заняло осознание, что лежу я со сведённым от голода животом, на охапке уже подгнивающей соломы, брошенной прямо на голую землю. И от хмурого неба моё ложе защищает только примитивный односкатный навес, «из дерьма и палок», и крытый той же соломой.

Взгляд уткнулся в земляную стенку, укреплённую досками, нескольких метрах от меня.

Память подсказала — вторая, такая же, у меня за спиной. Это «Яма» — наше обиталище. Вокруг — такие же бедолаги-беженцы, вынужденные ютиться на глинистой земле «ямы», на таких же лежанках.

И здесь я — уже месяц!

— Продрал зенки? — надо мной возвышался Гынек, корефан детства, с которым знакомы с беспорточного возраста — дома наших отцов когда-то стояли по соседству.

Вернее, это Гынек знал меня с детства. А лично я — с момента как очнулся в колонне беженцев, удравших, воспользовавшись грозой, из осаждённого родного Скальборга.

О том, кто я, узнал от друзей — Гынека и Джезека. Я — Хлупек, сын Томаша-плотника. Но теперь — круглый сирота: когда, проломив ворота, на улицы моего, получается, родного города, ворвались визжащие всадники на низкорослых, косматых лошадках, мне, то есть Хлупеку, как и другим немногим повезло добежать до замка. А родителям Хлупека — нет.

— Да встаю, встаю… О-о-о! Какой красавец! — это я наконец-то поднялся, и разглядел заплывший синевой правый глаз Гынека и такую же оплывшую, будто от флюса, щёку. Не удержался от ухмылки: — Как прошло, не спрашиваю. И так всё видно… Хоть не напрасно?

— Да я-то его почти что свалил, — побитая физиономия Гынека насколько смогла приобрела виноватый вид. — Но там-то так скользко… А мы-то сговорились до того, кто первый упадёт…

— Короче, — резюмировал я его оправдания, — пустой. Или вообще в убытке?

— Не, ну как! — принялся оправдываться корефан. — Первую-то сшибку я