Легион Лазарей - Эдмонд Мур Гамильтон

^{The Legion of Lazarus,}

^{журнал «Imagination», 1956, № 4}

Это ещё не смерть. Это преддверие. Ожидание, одиночество в комнате без окон, попытки думать. Звук открывшейся двери, голоса людей, которые пойдут с тобой, но не до конца, спуск по коридору в комнату шлюза, лица людей, замкнутые и безразличные. Они не наслаждаются этим. Но и не уклоняются. Они на работе.

Комната. Она маленькая, и в ней есть окно. За ним ни неба, ни облаков. Там космос, и огромный красный круг Марса заполняет небо, глядит, как колоссальный глаз, на крошечную луну. Но ты не смотришь вверх. Ты выглядываешь в окно.

С той стороны — люди. Абсолютно нагие люди. Они спят на бесплодной равнине, утопая в океане безвременья. Их тела белые, как слоновая кость, и их волосы разметались по лицам. Кажется, кто-то из них улыбается. Они лежат и спят, и гигантский красный глаз неотрывно смотрит на них, пока они вращаются вокруг него.

— Всё не так плохо, — говорит один из мужчин, которые сопровождают тебя в этой последней комнате. — Пятьдесят лет спустя все мы состаримся или умрём. Это чуть-чуть утешает.

У тебя отбирают последний предмет одежды, открывается замок на двери, и страх, которому некуда было расти, всё таки возрастает, а потом пик ужаса остаётся позади. Надежды больше нет, и ты постигаешь, что без надежды мало чего можно бояться. Теперь ты хочешь только покончить с этим. Ты делаешь шаг в шлюз.

Дверь за тобой закрывается. Ты чувствуешь, как открывается дверь впереди, но очень недолго. Тебя выносит вместе с вырывающимся воздухом. Возможно, ты кричишь, но теперь ты вне звука, вне зрения, вне всего. Ты даже не чувствуешь, как замерзаешь.

Есть время для сна и время для пробуждения. Но Хирст засыпал тяжело, и просыпаться было тяжело. Он проспал долго, и пробуждение было медленным. «Пятьдесят лет, — говорил тусклый голос памяти. Но другая часть его разума возражала: — Нет, это лишь следующее утро».

Ещё одна часть его разума. Это было странным. Казалось, в его сознании стало больше частей, чем он помнил прежде, но все они были спутаны и скрыты за завесой тумана. Возможно, их там вообще не было. Возможно…

«Пятьдесят лет. Я умирал, — думал он, — а теперь я снова живу. Половина века. Странно».

Хирст лежал на узком ложе в каком-то месте, где был приглушённый свет и пахнущий антисептиком воздух. Он был один в комнате. Не слышалось никаких звуков.

«Пятьдесят лет, — думал он. — На что похоже сейчас всё: дом, где я жил, страна, планета? Где мои дети, где мои друзья, враги, люди, которых я любил, люди, которых я ненавидел? Где Елена? Где моя жена?»

Послышался шёпот из ниоткуда, печальный, далёкий.

— Твоя жена мертва, а твои дети стары. Забудь их Забудь о друзьях и врагах.

«Но я не могу забыть! — безмолвно кричал Хирст в пространстве своего разума. — Это было только вчера…»

— Пятьдесят лет, — повторили шёпотом. — И ты должен забыть.

— Макдональд, — сказал вдруг Хирст. — Я не убивал его. Я невиновен. Я не могу это забыть.

— Осторожно, — предупредил шепчущий голос. — Остерегись.

— Я не убивал Макдональда. Это сделал кто-то другой. Кто-то заплатит мне за это. Кто? Лендерс? Саул? Мы вчетвером были на Титане, когда он умер.

— Осторожно, Хирст. Они приближаются. Послушай меня. Ты полагаешь, что твой разум устроил игру в вопрос-ответ. Но это не так.

Хирст с бьющимся сердцем и в холодном поту подскочил на узкой кровати.

— Кто ты такой? Где ты? Как…

— Они здесь, — хладнокровно проговорили шёпотом. — Веди себя тихо.

В палату вошли двое мужчин.

— Я доктор Мерридью, — говоривший носил белый комбинезон и улыбался Хирсту бодрой профессиональной улыбкой. — Это инспектор Мейстер. Мы не хотели вас напугать. Несколько вопросов — и мы вас отпустим…

— Мерридью, — произнёс шёпот в голове Хирста, — это психиатр. Позволь мне взять его на себя.

Хирст не шевелился, расслабленно опустив руки между коленями. Его глаза распахнулись и застыли от изумления. Он слышал вопросы психиатра и слышал свои ответы на них, но сам был не более чем инструментом, не имеющим собственной воли, отвечал этот шёпот в его голове. Затем инспектор пошуршал бумагами, которые сжимал в руке, и начал задавать свои вопросы.

— Вы подверглись гуманному наказанию, не признав своей вины. Для протокола, теперь, когда штраф уплачен, вы не хотите изменить своё последнее слово?

— Не спорь с ними, — быстро произнес странный голос в голове Хирста. — Не возражай, иначе они будут держать тебя бесконечно.

«Но…» — подумал Херст.

— Я знаю, что ты невиновен, но они никогда не поверят. Они задержат тебя для дальнейших психиатрических тестов. Они могут приблизиться к истине, Хирст, — истине о нас.

Внезапно Хирст начал понимать, не всё и не ясно, но кое-что из того, что с ним случилось. Туманы памяти начали подниматься над границами его разума.

«Что за истина, — спросил он в этой внутренней тишине, — о нас?»

— Ты провёл пятьдесят лет в Долине Тени. Ты изменился, Хирст. Ты теперь не вполне человек. Никто не остаётся человеком, пережив заморозку. Но они этого не знают.

«Тогда ты тоже…»

— Да. И я тоже изменился. И поэтому наш разум может беседовать, даже если я на Марсе, а ты на его луне. Но они не должны этого знать. Так что не спорь, не проявляй эмоций!

Инспектор ждал. Хирст медленно проговорил вслух:

— У меня нет никаких заявлений.

Мейстер не удивился. Он продолжал:

— Согласно нашим документам, вы также отрицали, что знаете местонахождение титанита, из-за которого предположительно был убит Макдональд. Вы по-прежнему отрицаете это?

Хирст откровенно удивился.

— Но ведь сейчас…

Инспектор пожал плечами.

— Согласно этим данным, оно так и не прояснилось.

— Я никогда не знал, где он, — заверил полицейского Хирст.

— Хорошо, — вздохнул Мейстер, — я задавал вопросы всего лишь по долгу службы. Но здесь посетитель, у которого есть разрешение вас увидеть.

* * *

Они с доктором вышли. Хирст наблюдал, как они уходили. Он думал: «Итак, я не совсем человек. Уже не совсем человек. Делает ли это меня больше или меньше, чем человек?»

— И так и так, — сказал тайный голос. —