Случай из жизни Джона Окхерста - Фрэнсис Брет Гарт

Он всегда считал это знаком свыше. Бродить по рыночной площади в семь утра под жарким июльским солнцем — что могло разниться с его привычками больше? В эти дни в Сакраменто его бледное лицо мелькало нечасто, а до двух пополудни он вообще предпочитал не показываться на людях. Спустя годы, оглядываясь на свою долгую и богатую событиями жизнь, со свойственной людям его профессии убежденностью он заключил, что это был именно знак свыше, и ничто иное.

Однако я, скромный летописец, считаю своим долгом уточнить, что мистера Окхерста в это утро и это место привело нечто гораздо более прозаичное. Ровно в половине седьмого, обогатив себя двадцатью тысячами долларов, он поднялся из-за карточного стола, уступил место своему помощнику и удалился, не поднимая шума, прочь от сосредоточенно склонившихся над столиком голов. Но, прошествовав по коридору и переступив порог своей роскошной спальни, он был поражен открывшимся ему видом: из неосмотрительно открытого окна светило солнце. И едва он потянулся задернуть шторы, как что-то остановило его; возможно, редкой красоты утро или новизна посетившей голову идеи. Он взял со столика шляпу и спустился по черному ходу на улицу.

Разновидность людей, в такую рань покинувших свой дом, была чужда мистеру Окхерсту. Вокруг него спешили по делам молочники и комиссионеры, лавочники распахивали двери своих магазинов, горничные подметали ступеньки, изредка мимо пробегал ребенок. На детей мистер Окхерст взирал с отстраненным любопытством, но без тени того холодного неодобрения, которое обычно предназначалось для более напыщенных представителей рода человеческого. Впрочем, полагаю, ему хотя бы отчасти льстили трепетно восхищенные взгляды женщин: даже для этих мест, богатых на мужскую красоту, его внешность была выдающейся. Мистер Окхерст был нелюдим и сторонился общества, с достоинством держась от него поодаль, и все попытки прекрасных дам подступиться к нему разбивались о непреклонное безразличие, но в это утро юная леди в поношенном платье, восторженно бежавшая следом за ним, удостоилась легкого румянца на бледном лице. Он вскоре прогнал ее; но до того она успела узнать, что он щедр — впрочем, рано или поздно это выясняли все представительницы прекрасного пола — и что непроницаемо черные его глаза на самом деле карие или даже светло-серые — а вот этим, вероятно, до нее не интересовался никто.

Внимание мистера Окхерста привлек маленький садик у белого коттеджа в переулке, усаженный розами, гелиотропом и вербеной. Эти цветы он часто видел в букетах, а букеты, как известно, — те же цветы, только в более компактном и дорогом оформлении, однако сейчас ему показалось, что в природном своем очаровании они несравнимо прекраснее. Роса еще не высохла на листьях, еще не пришел садовник с ножницами, и мистер Окхерст любовался цветами, видя в них не будущий подарок для мисс Этелинды, которая отплясывала в варьете исключительно для его удовольствия, как сама утверждала, и не дань красоте и очарованию мисс Монморисси, с которой мистер Окхерст намеревался сегодня ужинать, а лишь красоту природы, радовавшую его глаз. Как бы то ни было, он прошел дальше и оказался на площади, где, присмотрев себе скамейку в тени тополя, протер сиденье носовым платком и только затем сел.

Утро было чудесное — ни дуновения ветерка, только платаны изредка шелестели листвой, будто пробуждаясь ото сна для нового утра и дыша полной грудью. На горизонте виднелись горы, едва различимые на фоне неба и такие бесконечно далекие, что даже солнце, казалось, оставило надежду до них дотянуться и в отместку отыгралось на пейзаже, беспощадно расцветив его своими лучами. Поддавшись внезапному порыву — такое случалось с ним нечасто — мистер Окхерст снял шляпу и откинулся на спинку скамьи, обратившись к небу. На ветке прямо над его головой беспокойно перекликались какие-то птицы, не зная, чего ждать от человека. Тишина их успокоила, и несколько храбрецов слетели на землю к самым ногам мистера Окхерста; спугнул их только проезжавший мимо велосипедист.

Подняв глаза, мистер Окхерст увидел человека, медленно приближавшегося к нему. Человек этот вез за собой странную повозку, не поддающуюся словесному описанию, и в повозке этой, полулежа на подушках, восседала женщина. Мистер Окхерст с первого взгляда понял, что это удивительное средство передвижения — изобретение этого мужчины и его же исполнение. Сложно сказать, что натолкнуло мистера Окхерста на эту мысль: возможно, замысловатая конструкция или сильные, явно рабочие руки мужчины, который правил ею с уверенностью знающего человека и гордостью за собственное творение. И лишь затем, всмотревшись в его лицо, мистер Окхерст понял, что оно ему знакомо. Отточенная годами память на лица всех людей, с которыми приходилось вести какие-либо дела, не подвела и сейчас, мгновенно выдав соответствующую характеристику: «Фриско, бар „Полька“. Поставил на красное недельную зарплату, что-то около семидесяти долларов. Проиграл. Больше не приходил».

Однако мистер Окхерст ничем не выдал себя, уверенным и спокойным взглядом окинув мужчину, — тот же, напротив, покраснел, смутился и так неудачно оступился, что повозка и ее прекрасная пассажирка оказались совсем рядом с мистером Окхерстом.

Вряд ли я позволю себе судить о роли, которую эта дама сыграет в нашей насквозь правдивой истории, по внешности — если вообще в этом есть смысл, потому что мнения по этому поводу разошлись чуть менее чем полностью. Покойный полковник Старботтл, чей богатейший опыт взаимодействия с прекрасным полом я частенько перенимал, к моему вящему сожалению вовсе не оценил прелестей нашей героини. «Калека, соломенные волосы, воспаленные глаза, кожа да кости — таких высокодуховных дев на каждом шагу полно», — именно такова была его характеристика. С другой стороны, оценка прекрасного пола была высокомерно-пренебрежительной, что кое о чем говорило. Мисс Селестина Говард, вторая ведущая танцовщица в варьете, спустя годы с непосредственной прямотой определила ее как «змею и нос с горбинкой». Мадемуазель Бримборион вспомнила, что всегда предупреждала некоего мистера Джека о том, что эта женщина способна «отравить ему все существование». Однако мистер Окхерст, чье впечатление для нас наиболее важно, увидел только худенькую бледную женщину с запавшими глазами, разительно отличавшуюся от своего спутника. Долгие страдания, и одиночество, и некая скромная невинность сквозили в ее манерах, в опрятном целомудренном платье; само же платье было отделано со вкусом до мельчайших деталей, что и натолкнуло мистера Окхерста на мысль, что она придумала и сшила его сама, равно как повозка была авторским творением ее спутника. На бортике повозки покоилась рука — маленькая, но красивой