Гудибрас - Сэмюэл Батлер

Оригинальное название:

Hudibras / Samuel Butler

© Кутик И. В., перевод, 2026

© Выргород, 2026

Когда гражданский гнев объял

Страну, взъярились стар и мал.

Когда все стали крыть друг друга,

То лопнула её подпруга,

И за религию пошли

Друг дружку лупцевать земли

Сей уроженцы в кровь, не зная,

Зачем им эта пря чумная.

Трубач Завета гнал взашей

На бой ослов, до чьих ушей,

Чуть оттопыренных в молитве,

Дошёл призыв к последней битве[2].

Тогда наш рыцарь прекратил

Шататься и направил пыл

На роль полковника. И в малом,

И в большем рыцарским зерцалом

Он был и, кроме чести, знать

Не знал другую благодать.

Не сладостность ценил он паток,

А силу лишь людских лопаток,

Что вложена в удар. Картель[3]

Ещё как вызов на дуэль.

Смирен он на скамье был в храме

И прям в седле. Пройдя с боями

Страну всю, мир воспринял он

Как должное. Свой легион

Он распустил. Рекут, что крысы

По части ихней антрепризы

На водных или на земных

Все делятся. Наш рыцарь лих

В обеих был стихиях – мира,

Как и войны. Моя тут лира

Молчит, что было в нём важней —

Ум или сила. До корней

Волос он гневался, но всё же

Отходчив был. Таких вельможи

Зовут кретинами. Монтень

Играл так с кошкой[4]. Та ж за пень

Его держала. Гудибраса

Она б сочла за лоботряса,

Хоть этим именем владел

Вершитель многих славных дел.

Короче, не был он кретином,

А лишь стыдливым, не бесчинным.

Точней, употреблял свой ум

Лишь иногда и наобум.

С умом – точь-в-точь как с верхним платьем,

Мы лучшее своё не тратим

На будни, надевая лишь

По праздникам. Он не тупыш

Отнюдь. По-гречески кого ни

Уделал он. Визжат хавроньи

Вот так естественно. Латынь

Он знал, как дрозд своё динь-динь.

Своё он вежество в языцех

Не выставлял, но в разных лицах

Представить диспут мог любой.

Иврит он тоже знал, что свой

Секрет хранит от многих. Вкратце,

Обрезанным он мог считаться,

Когда б для истых христиан

Он не был бы так в вере рьян.

Он в логике поднаторелым

Считался. Мог он между делом

И аналитикой блеснуть.

Как волос расщепить, так суть

Он выставить мог антиподом

Самой себя. Он в спорах мёдом

Всех потчивал, мол, человек

Не лошадь, а канюк иль хек

Не птица с рыбой, даже Бога

Он звал совой за чашей грога,

Телёнком олдермена и

Гусыней правосудье. Дни

Он в преньях проводил, пленяя

Всех силлогизмами. Такая

Вот слава шла за ним, коль был

Он в настроенье: чуток, мил.

В риторике он не был силен.

Он часто ухал, словно филин,

Иль заходился в кашле на

Средине фразы, и слышна

Тогда была лишь брань, что это

В нём создаёт анахорета.

Он говорил, как остальной

Народ, но с разницей одной:

Нашла себе в нём, видно, лоно

Былая башня Вавилона.

Учёные так говорят,

В речах мешая склад и лад.

Смесь греческого и латыни

С английским, словно на сатине

Вельветовые латки, слух

Корёжила: засилье двух

Наречий убивало третье.

Так закрывают ствол поветья,

Так каменщики башни той,

Видать, общались меж собой,

Так Цербер говорит в Аиде

С тенями, в них людей не видя.

В своём заводе Гудибрас

Имел завидный слов запас,

Не делая меж них различий.

Язык был не людской, а птичий

Какой-то. И к тому ж охоч

До новых слов он был. Точь-в-точь

Как иностранцы, только в оных

Ума был нуль. Нет в эмбрионах

Ума. Неологизмы все

Окатыши на полосе

Морского пляжа. Ими можно,

Наверно, если осторожно,

Полировать прононс, как грек

То делал древний[5]. Но разбег

Он представлял себе всей фразы.

А Гудибрас под видом базы

Трёх языков всем выдавал

Не смысл, а просто слов обвал.

Он в математике коряги

Ворочал цифр, как Тихо Браге

Иль Эрра Патер[6]. Мог объём

Он эля счесть в один приём.

Коль не было на хлебе масла,

Он сразу знал, какая масса

Потеряна. Который час,

По звёздам мерил Гудибрас.

Он в философии начитан

Весьма был, не кончая Итон,

И всё на веру принимал,

Что б автор ни сказал, нахал.

Он на вопрос любой вопросом

Ответствовал. Как птицы просом

Питаются, так он был рад

Кормиться кашицей цитат.

Цитировал он где-то сорок

Философов, и каждый дорог

Ему был истиной своей.

Он пел их, будто соловей.

Не различал он, что который

Изрёк, но все ему опорой

Служили в преньях, где порой

Перевирал их наш герой.

Как представляют приведенья

Тот мир, мир этот бутетеня,

Он знал деяния людей

В абстракции. Что те ни дей,

Ему казалось всё правдивым

Их проявлением и дивом.

Метафизическим ему

Всё рисовалось потому.

Как плод духовных семинарий,

Он в отвлечённом был угаре:

Не то как бы второй Фома[7],

Не то впрямь выжил из ума.

Во всём нездешнюю изнанку

Он зрел, храня притом осанку,

Так что верёвки из песка

Он в спорах вил, того слегка.

Особенно он в полнолунье

Таким открыто был, не втуне:

Все комнаты в его мозгу

Пустели мигом. Он «угу»

Твердил невероятным самым

Теориям, что звать Бедламом[8]

Привыкли люди, будто Бог

Чесотку подхватил от блох,

А он знай скрёб Его, чтоб зуду

Усилиться. Но вера в чудо,

Что шарлатаны часто нам

Показывают, этот шрам

От десяти ногтей мгновенно

Затягивала. В гнилость тлена

Не верил он, и где Эдем,

Он знал назло компа́сам всем.

Он брался доказать, что или

Он здесь, иль где-то в звёздной пыли,

Что там Адам томился, чтоб

Явилась Ева из чащоб,

Что дьявол языком тевтонов

Владел, им сердце Евы тронув[9],

Что у обоих был пупок,

Что музыку ввёл молоток

На кузне[10], что, хоть дьявол змеем

Предстал, он был с копытом. Клеем

Молитв он доводы скреплял

Пустые. Этот буревал

Он разгрести не мог, однако

Не различал, где суть, где врака.

Что